Профессор, д-р богословия Германн Зассе
41 Buxton Street North Adelaide, South Australia
Invocavit (февраль) 1951
Возлюбленные братья по служению!
Снова и снова в разные моменты истории Церкви, несмотря на все расколы, несмотря на конфессиональные разногласия, доходящие до самого сердца нашей веры, становится очевидно, что кое в чем христиане все-таки едины. Провозглашение догмата о телесном вознесении Марии на небеса в апостольской конституции Munificentissimus Deus от 1 ноября 1950 года стало событием для всего христианского мира, как Римского, так и за пределами Рима, — событием, которое влияет на все церкви и на всех христиан. Так и должно быть! Ибо этот догмат либо истинен, либо ложен. Либо это действительно «открытый свыше догмат, что Непорочная Богоматерь, приснодева Мария, по окончании земной жизни, была телом и душой взята в небесную славу», либо это богохульство…
Культ Марии был христианской заменой культам великих богинь, которые играли столь большую роль в жизни дохристианского языческого общества. Это были культы святых дев и божественных матерей, вавилонской богини Иштар, чей культ уже проник в Израиль, сирийской Царицы Небесной, малоазиатской Великой Матери, египетской Изис, о приверженности которой на Западе свидетельствует давняя традиция употребления имени «Исидор» среди иудеев и христиан. Но это, к сожалению, была не просто христианская замена языческой религии, а языческая религия в христианском обличье. Культ Марии — последний из великих культов женских божеств, проделавших путь с Востока в Римскую империю с тех пор, как во время Второй Пунической войны Рим позаимствовал из Малой Азии культ Великой Матери (Magna Mater).
Триумфальное распространение почитания Марии в христианском мире, как на Востоке, так и на Западе, объясняется тем, что в нем живет подлинное, глубоко религиозное язычество — ибо любое подлинное язычество глубоко религиозно, — религия душевного человека. Душевный человек религиозен. Ибо религия присуща человеку по природе. Это не означает, что человек находится в правильных отношениях с Богом. Именно потому, что человек — религиозное существо, он является врагом Бога, настоящего Бога. Ибо его религия, по сути, представляет собой попытку узурпировать то, что принадлежит Богу, сотворить Бога, который бы его устраивал. В рамках своей религии душевный человек создает себе Бога в соответствии с собственными желаниями, собственными потребностями, по образу своему. Однако этим идолом является образ женского божества. Женщина как дева, как жена [Gattin], как мать становится образом Бога, сотворенного душевным человеком. Мать — это изначальный образ [Urbild] милосердия. Именно поэтому в иврите слово rechem [~x;r;], изначальнообозначавшее материнское чрево, приобрело значение милосердия, в том числе милосердия Божьего (см., к примеру, Исаия 63:15 — רַחֲמִים). И именно поэтому в языческих религиях боги милосердия воспринимаются как матери. Единственным божеством, применительно к которому в древнем грекоговорящем мире употреблялось слово agape, в Новом Завете обозначающее любовь Божью, была Изис. В Священных Писаниях Господу Богу прямо приписывается материнскоем милосердие: «Как утешает кого-либо мать его, так утешу Я вас…» (Исаия 66:13; ср. 49:15). А там в Библии, где взаимоотношения Бога и Его верных описываются в рамках архетипа любви жениха и невесты или супругов, Бог является мужем, а Его народ, Его Церковь — женой (Осия 2:20; Ефесянам 5:22-27; Откровение 21:2; 22:17).
Однако душевный человек во все времена извращает Божий порядок. Поскольку он не признает Бога как Господа и хотел бы, напротив, подчинить Бога себе, потребность в женском божестве заложена в существе душевного, падшего человека. Можно сказать, что почитание Марии основано на этом факте. С чисто человеческой точки зрения, или если исходить их чисто эстетических соображений, почитание Марии — одна из самых красивых сторон христианской религии. Есть ли более «красивые» гимны, нежели марианские — например, германские средневековые гимны? Есть ли что-нибудь более поэтичное, чем адресованные Марии молитвы римско-католической церкви? А какая глубокая поэтика сокрыта в марианских легендах — в особенности в тех легендах, которые лежат в основе догмата о вознесении Марии! Как прекрасна эта смерть в сравнении с распятием Иисуса или мученической кончиной апостолов!
Безутешно скорбящая по своему божественному Сыну, она умерла в присутствии апостолов. Тело ее было погребено, но преобразилось во славу и вознеслось на небеса. Весь ужас смерти побежден, в этой кончине нет ни следа физических мучений и богооставленности крестной смерти. Это смерть в совершеннейшем блаженстве. Нет, это уже более не смерть, также как и эта жизнь уже более не была жизнью грешного человека. Уход Марии — это завершение идеальной жизни. Это apotheosis [обожествление, апофеоз] человека, который возносится превыше ангелов в божественную жизнь. Мария в католицизме является тем же, чем Христос в арианстве, — первым из тварных существ, достигших божественности. Разве случайно классический текст арианской христологии — отрывок, в котором говорится о предвечной премудрости (Притчи 8:22-26), — стал одним из важнейших чтений на марианские праздники (8 декабря и 8 сентября) и привел к почитанию Марии как небесной Софии? Если арианство представляет собой христологию греческого язычества, разве случайно, что глубоко укоренившаяся в греческом единстве жажда божественного человека, а не Богочеловека, после падения арианской христологии породила мариологию с ее достигшим апофеоза человеком? Здесь кроется самая глубинная суть марианского культа. Здесь кроется тайна власти, которую почитание Марии имеет над людьми. Христиане, перешедшие из католической церкви в протестантизм, но не преодолевшие в себе язычество, все еще гнездящееся в католицизме, путем фундаментального обращения, никогда не перестанут ностальгировать по Марии. А наш современник, который уже перестал быть христианином, вполне способен оценить красоту культа Марии. Более того, в нем живет явное или скрытое стремление к этому культу, хотя христианскую веру он при этом отвергает наотрез. Хороший тому пример — финал «Фауста» Гёте.
— Sasse, Letters to Lutheran Pastors XVII, 1951
———
Это письмо Германа Зассе — яркий образец его бескомпромиссного богословского мышления. Написанное в 1951 году, сразу после провозглашения католического догмата о телесном вознесении Марии, оно демонстрирует, как один из ведущих лютеранских богословов XX века оценивал события, затрагивающие самое сердце христианской веры. Зассе не оставляет места для компромиссов: догмат либо истинен, либо ложен, и для него это не просто вопрос внутрикатолической полемики, а вызов, обращенный ко всей Церкви.
Центральный тезис Зассе состоит в том, что почитание Марии — это не просто благочестивая традиция, а глубинное выражение «религии душевного человека» (homo psychicus), который всегда стремится создать Бога по своему образу и подобию. По его мысли, марианский культ является христианизированной формой древних языческих культов великих богинь — Иштар, Исиды, «Великой Матери». Это не просто историческая параллель, а указание на то, что в самом человеке, в его падшей природе, заложена потребность в женском божестве, которое было бы источником милосердия и утешения. Зассе утверждает, что именно эта потребность, а не откровение, лежит в основе мариологии, и потому она представляет собой «языческую религию в христианском обличье».
Особенно остро Зассе проводит линию между мариологией и христологией. Он видит в культе Марии возвращение арианской ереси, которая низводила Христа до уровня первого и совершеннейшего из тварных существ. В католическом догмате о вознесении, по его мнению, Мария становится «первой из тварных существ, достигших божественности», что подменяет собой уникальное спасительное дело Христа. Этот антропологический поворот, когда «душевный человек» ищет обожествления для себя, а не поклонения Богочеловеку, является для Зассе главной духовной опасностью мариологии.
Зассе не отрицает эстетической привлекательности культа Марии. Напротив, он признает, что марианские гимны и легенды — одни из самых красивых в христианской традиции. Однако для него эта красота обманчива. Она скрывает под собой уход от крестного пути, от ужаса распятия и богооставленности. Смерть Марии, описанная в легендах, — это «апофеоз», смерть в блаженстве, лишенная страдания и борьбы. Именно эта эстетическая и эмоциональная привлекательность, по мнению Зассе, делает марианский культ таким живучим, особенно для тех, кто отошел от строгой христологии креста.
Для современного лютеранина это письмо — важное напоминание о необходимости богословской бдительности. Зассе предупреждает, что тоска по Марии может сохраняться даже у тех, кто формально перешел из католицизма в протестантизм, если в их сердце не произошло «фундаментального обращения» и не было преодолено «язычество, все еще гнездящееся в католицизме». Его критика — это не просто полемика с Римом, а призыв к лютеранам проверять свою веру на предмет любых идолов, будь то культ святых или любые другие попытки поставить творение на место Творца. В этом смысле голос Зассе, прозвучавший более семидесяти лет назад, остается актуальным и сегодня.